ХОЛЛИВИЗОР

37 059 подписчиков

Свежие комментарии

  • Гондыр пие
    Зачем вообще такой такой бред здесь выставлять?! Холливизор, ты меня разочаровал! Всегда ценил тебя за то, что публи...Навальный, мафия,...
  • fr Smol
    Такой же урод как и автор?.... Или еще больше?Ненависть к 90м
  • Серж Прологов
    <i>Комментарий скрыт</i>13 друзей Путина....

ИМПЕРИЯ ЯДОВ

В девяносто пятом я начинал каждый день с поездки в криминалистическую лабораторию, которая хоть и называлась пафосно «Центр судебно-медицинских экспертиз», но по сути представляла собой огромный морг. В него круглые сутки ехали фургоны-труповозки, свозя на Екатерининский проспект, 12 тела убитых в криминальных войнах, казненных по решению своих бригадиров пацанов-бандюганов, умерших непонятной смертью совсем молодых людей. Не каждый смог бы вообще зайти в эту анфиладу прозекторских залов: трупы некрасивы, особенно людей, умерших не своей смертью. Запах забродившей крови и горелого человеческого мяса, вонь от разлагающейся плоти, хлорамина и формалина, совершенно особый, невыносимо душный воздух, пропитанный рвотой и калом, мочой и отвратительно-пахнущей одеждой, сваленной в кучи возле прозекторских столов. И черви. Особые, жирные, смачные опарыши. Только личинки и люди. Живые и мертвые. И огромный черный кот-кастрат, сидящий на батарее и взирающий на тех, кто ходит мимо, с немым вопросом в круглых зеленых глазах: «Ходишь? Ну-ну...»
Криминальный морг на Катькином проспекте был главным информационным центром для меня и моих репортеров. Мы приезжали утром, надев специальные черные брезентовые пуховики и резиновые сапоги с байкой внутри: холодильники работали во всю мощь, чтобы хоть как-то сдержать тление человеческих тел, пока подходит очередь на вскрытие.
Топали по бетонным полам, давя каблуками сонных от холода опарышей и гнид. Мы искали новости. Каждый день в Петербурге совершались десятки убийств. Стреляли, резали, вешали, толкали под поезд, сжигали, взрывали, делали харакири. И травили. Вот это было самое жуткое зрелище, особенно если яд был непрофессиональным. Это только в оперных спектаклях человек принимает яд и умирает красиво. Смерть вообще не бывает красивой. А «химическая» особенно страшна. Но среди сотен трупов в криминальном морге были особые. Профессиональные. И я собственными глазами видел почти ежедневно убитых ядами совсем молодых и здоровых. Прозекторы-судмедэксперты — люди не просто обычные, не просто такие же, как мы. Они совсем как мы, криминальные репортеры. Во-первых, работают в чудовищно некомфортных условиях, во-вторых, работают без страха, привыкшие к повседневному стрессу, в-третьих, любопытны, ибо невозможно копаться в мертвечине, не думая при этом о смысле своей работы. И они очень просвещенные люди.
— Это яд. Какой — не узнаем никогда. Нет вариантов, это сто процентов отрава, — говорил желтолицый сухонький доктор. — Опять ОВ. Не спрашивай, откуда знаю. Просто чувствую.
На стальном столе лежал обнаженный труп мужчины лет тридцати. Серо-розовый, как докторская колбаса, которую забыли убрать в холодильник.
— Вот смотри, — доктор брал пальцами в резиновой перчатке прядь волос. Они отделялись от головы, как пух одуванчика. — Так не бывает. Но если я напишу в протоколе вскрытия «отравлен неизвестным веществом», меня лишат премии, ведь лаборатория не обнаружит в патматериалах ничего. Вообще ничего! Все распадается на обычные продукты жизнедеятельности в течение считаных минут после смерти. Поэтому и напишем: обширный инфаркт. Ведь действительно так и есть. И не пьяный, даже не курильщик, легкие чистые, как у пастушка с альпийских предгорий!
Они хорошо к нам относились, эти доктора: и юные девицы, только что окончившие институт, и забулдыги-военврачи, уволенные за пьянство со службы, и веселые санитары, принявшие с утра сто пятьдесят спирта, и их начальники, отстоявшие у столов из нержавейки десяток лет и заслужившие право сидеть в каморках-кабинетах с высокими порожками, чтобы черви не перелезали из прозекторских залов. Они даже любили нас и всегда были откровенны, стараясь помогать информацией. Иногда даже звонили сами: приезжайте, парни, есть для вас «конфетка». Это значит убили кого-то известного.
Эксперты в криминальном морге мгновенно определяли жертв отравлений. Опыт и долгие годы работы позволяли им безошибочно определять при вскрытии такие случаи. В официальных документах писалось «инфаркт», «ишемическая болезнь сердца», но на самом деле патологоанатом видит признаки больного сердца. Или понимает, что внезапный приступ бронхиальной астмы — это не следствие долгой болезни, а судорожное сведение всех мышц тела, вызванное ядом. И в девяностые годы таких отравлений было много. Говорили об этом прямо, но шепотом. Ведь понятно, что это не на кухне сваренный яд. Это боевое отравляющее вещество, изготовленное в лаборатории не по учебнику, а по секретной технологии. И применено оно не случайно — в процессе поучаствовали профессионалы.
Мне много рассказывали и показывали жертв. Может, тридцать человек в Петербурге погибли от ОВ, может, больше. Отравить ведь гораздо проще, чем застрелить или взорвать, подстроить автокатастрофу или выбросить на ходу из поезда. Но нужно знать инструкцию и применять только те яды, которые невозможно идентифицировать в обычной лаборатории, не заморачиваясь на сложный анализ. Например, есть один гриб, который смертельно ядовит, его токсин несложно определить в организме, но вот к моменту начала действия (он необратимо разрушает почки) его следов в организме практически не остается. Еще один так же разлагается к моменту смерти жертвы, но разрушает печень. Есть еще несколько десятков ядовитых растений, вызывающих, к примеру, инфаркт после малейшей физической нагрузки. И если жертва — не медийная персона, то и искать следы на хроматографе особо не станут: ну не выдержало сердце нагрузок, умер молодым, так случилось... Но патологоанатомы мне рассказывали простую формулу: почему-то жертвы внезапных непредсказуемых инфарктов или внезапного цирроза печени — в основном финансисты, коммерческие директоры или люди других профессий, связанных с экономической информацией. Не грузчики и не токари. Не дизайнеры и не фотографы. И даже не гангстеры. Это как бы не по понятиям — травить своего, даже плохого. У бандитов не по понятиям, а у конторы очень даже.
Я бы не стал так любопытствовать и расспрашивать токсикологов и экспертов, если бы эти истории не коснулись меня лично. В «Русском видео», где я работал ведущим своей телепрограммы и даже имел статус вице-президента компании, внезапно погибли двенадцать здоровых молодых людей. Один был бухгалтером, знал балансы организации, понимал направление денежных потоков, другой — экономистом, третий — заместителем коммерческого директора и так далее. Погибали все очень таинственно. Ехал совершенно здоровый человек на машине, вдруг потерял сознание, врезался в столб, погиб. Второй умер от внезапного приступа удушья. Никогда не болел. Третий — в бильярдном клубе: взял кий поудобнее, прицелился, вдруг упал под стол, умер от разрыва сердца. Как? В 30 лет обширный инфаркт? У спортивного мужика, непьющего, здорового?
— Так это же яд, — ответил мне эксперт. Профессиональный. Его могли за две-три недели до этого просто угостить обедом. И он давно забыл об этом. А потом он в этом клубе глотнул пива. И все...
Но разве это не «грязный» способ для киллера? Ведь взаимодействие с ядом опасно и для того, кто берет его в руки и самому можно случайно отравиться?
— А вот травятся только дилетанты, — ответил судмедэксперт, немолодой желчный бородач, всю жизнь проработавший в морге на Екатерининском, опытный специалист именно по криминальным трупам. — Отравить может и теща, но она сварганит супчик из бледных поганок. И, возможно, мы не найдем следов. Но когда она отравит следующего зятя, то, скорее всего, молодой следователь может заинтересоваться, раскрутить, устроить обыск на кухне — и лаборатория определит следы токсина на ложке или тарелке. Профессионал же возьмет бинарный яд. И это будет два-три совершенно обычных вещества, которые не вызовут подозрений, если их следы найдутся даже в его карманах. Например, одно вещество будет как стиральный порошок определяться, а другое — как удобрение. И только смешавшись вместе, да еще при температуре внутренних органов человека, они станут смертельно опасными. Дилетанты используют всякую дрянь. Но поверь мне, сейчас у конторы столько специальных веществ, работающих чисто и безупречно, что недостатка в этом нет!
Я стал искать выход на военных токсикологов, чтобы проверить свои подозрения. И вспомнил, что знаю одного специалиста: секретного химика, ставшего депутатом Госдумы, но не любившего распространяться о своей прежней работе. Я дал ему слово, что не раскрою его имени в контексте полученной информации. Вот тогда я впервые услышал про «Новичок», который рассекретил Вил Мирзоянов в 1992 году, про изотопы, которые невозможно определить обычным дозиметром (полоний-210, например), про соли тяжелых металлов, которые использовали еще в НКВД для диверсионных операций, про Конвенцию, запрещающую химическое оружие, и про договоры российского МИД с США и Британией о взаимном отказе от применения ядов в качестве оружия спецслужб, про токсины, которые можно использовать, приняв предварительно антидот, про обычные гормоны-лекарства, которые невозможно определить на сто процентов, но убивающие наверняка при введении под кожу в определенное место на теле человека. От этой информации я просто оторопел. Сложилось четкое убеждение: на «Русском видео» работал профессиональный отравитель. Кем он был? Токсикологом, специалистом по диверсиям? Старик-химик-депутат усмехался в прокуренную бороду, закрывавшую пол-лица.
— Для этого не надо быть особым специалистом, достаточно просто знать теорию, кодовые названия веществ и иметь агентуру в соответствующей лаборатории. А вот для этого нужно быть профессионалом, химика-токсиколога завербовать нелегко. Мы ведь ничего уже не боимся. Плавали типа, знаем...
Кто же мог быть этим человеком? Только бывший или действующий офицер КГБ. На «Русском видео» их было два. Один участвовал в создании компании, но как-то внезапно уволился. Второй пришел ему на смену. Обоих не любили и побаивались.
На допрос полковник Грунин пришел навеселе, набив рот жвачкой, чтобы не шмонило перегаром. Стояла жара, окна распахнуты настежь, следователь — в расстегнутой сорочке, дышать нечем, внизу пробка из машин на Старо-Невском, вонь дизельных автобусов, пыль, тополиный пух залетает в кабинет, шум и свистки регулировщика, пытающегося разогнать пробку, но, как водится, создающего еще большую неразбериху. Полковник не просто подшофе, но еще и одет странно: шарф на шее, зимний пиджак странного зеленого цвета с длинным ворсом. Теперь такое не носят. Да и в 1997 году как-то не очень было такое.
Следак удивился.
— Вам не холодно?
— Озноб, уважаемый! Температура, видать, простыл вчерась. Ну ладно, к делу. Паспорт давайте. Начнем допрос.
И начали. Полковник старался не говорить ничего лишнего. Непроницаемый, весь на измене, но виду на подавал. Держался. Мол, ничего не знаю, не помню, подписи не мои, хотя, возможно, и мои, а вы сделайте экспертизу, тогда будем говорить. Подготовился. Никаких бумаг не помню, все финансы мимо меня, я чисто представительскую роль играю, память у меня не очень, склероз. Поэтому на все вопросы могу ответить просто: не помню.
«Сученок, — подумал следак. — Не помнит».
— А откуда в вашем компьютере оперативные материалы военной контрразведки? Вы имеете соответствующий статус, допуск к секретным материалам? Объясните! «
— Никак нет, гражданин следователь! Это ошибка! В моем компьютере только «Косынка» да «Сапер», я только поиграть могу в игры, а так не пользуюсь я этими компьютерами. Да и ни к чему мне это, я отставник, служил когда-то, а потом вышел на пенсию. Живу себе тихо, благотворительностью занимаюсь, меценатство координирую. Иногда за границу езжу по меценатским делам. А остального не помню, как-то вот совсем память стала подводить. Насчет Ломоносовского порта — ничего не могу сказать. Какой-то есть порт, но я там проездом был один раз. Принимал благотворительный груз. Для раздачи пенсионерам продуктов. С Мальты контейнер пришел. Мы все раздали, честно.
— А как насчет квартир, которые вы адмиралам якобы дарили? Из штаба Ленинградской военно-морской базы (ЛенВМБ)? Тоже в рамках благотворительности? И тоже забыли? А если повспоминать? —
Следователь раскрыл дело: бумага из ЛенВМБ с просьбой о передаче в собственность командира трехкомнатной роскошной квартиры была направлена на имя полковника.
— Как объясните?
— Не помню такого! Мало ли что кто писал. Найдите мой ответ, резолюцию с моей подписью. И экспертизу сделайте. Но я все равно не вспомню. Кстати, мне пора на работу. Еще вопросы есть?
Полковник тщательно подготовился. Он не блефовал, квартиры выделялись по его устному распоряжению, но договор готовили двое подчиненных полковника: юрист и финансист. Оба умерли на этой неделе. В страшных мучениях. Сначала почувствовали себя неважно, вечером потеряли сознание, в реанимации подключили к аппаратам искусственного дыхания, кома, отказ почек, печени, множественные язвы на теле, остановка сердца, отек легких. Нервно-паралитический яд. Сразу стало известно следственной группе — свидетели были ключевые, важнейшие. Вышли на Москву, организовали транспортировку обоих в Военно-медицинскую академию, подключили токсикологов. Похоже на зарин, но не зарин. Неизвестный яд нервно-паралитического действия, но антидот неизвестен. Атропин не работает. Вообще ничего не выявляется при анализе. Какие-то соединения фтора на спектрометре, но вовсе не факт, что это следы яда. Может, удобрения на морковке, может, курочка с зернышком склевала пестицид, а потом несчастный главбух яичницу скушал…
Полковник достал из внутреннего кармана блокнотик и авторучку. Аккуратным таким жестом. Не задевая пиджак. И написал: «Давайте выйдем в коридор, а то у вас, я знаю, тут все прослушивается, микрофонов куча. Есть информация важная». Следак жестом пригласил полковника на выход. В коридоре тот начал гнать какую-то пургу с умным видом, мол, если надо, то кое-что вспомнить можно, но сначала гарантии мне и в обмен компромат на Мирилашвили. Да, и сотовый телефончик мне свой напишите, вдруг чего вспомню. И протянул блокнотик следователю, внезапно вытянув руку в сторону и опустив ее так, чтобы следак нагнулся. Разница в росте у них была большая: полковник маленький, метр в кепке на коньках, а следак — дылда под два метра. Когда тот стал наклоняться, полковник развернулся боком и невзначай подставил плечо махрового пиджака, так что следователь коснулся его запястьем. И сразу отодвинулся. Следак подписал пропуск на выход с омерзением и досадой, и полковник очень быстро засеменил по коридору.
Открывая дверь в кабинет, следователь споткнулся о порожек и рухнул лицом вперед. Руки-ноги не слушались. Спина не сгибалась. Лицо мгновенно парализовало. Блядь, яд! Он же был пьяный, кто же на допрос пьяным ходит? И теплый пиджак! Надо выползти. Как-то изловчился, выкатился в коридор, толкнул головой дверь к товарищу. Водки! Водки, много водки, лейте в меня! И накройте теплым! Опер бросился к сейфу, схватил пузырь, свернул пробку и стал вливать в следака теплую дешевую водяру. Сорвал со стены китель, накрыл, потом плед, потом прибежали из соседнего кабинета. Полтаве только не говорить! Ну это все и так знали — Полтавченко, тогдашний начальник налоговой полиции, не только «Русское видео» создавал, когда в Выборге начальником УКГБ был, но и с Мирилашвили вась-вась. Везите его домой! Потащили парализованного в машину. По дороге лили в рот водку. Из него лилось отовсюду — сопли, слюни, понос, рвота. Три дня лежал. Оклемался. Сильный паренек. Полтава так ничего и не узнал. Было у ребят подозрение, что он огорчился, когда следак через неделю вышел на службу.
ИМПЕРИЯ ЯДОВ
Ссылка на первоисточник

Картина дня

наверх